Из Кронштадта через Петербург потянулись на юг подводы с офицерами, матросами и корабельными мастерами. В числе откомандированных на Дон оказался и мичман Ушаков.

Когда он наконец дотащился к Адмиралтействколлегии, шел шестой час пополудни. В канцеляриях уже никого не было. И Ушаков, взяв свой небольшой чемоданчик, пошел по старой памяти на Васильевский: надо же было найти ночлег.

Сойдя с моста, он встретил на набережной боцмана Лукича.

– Аа, с благополучным прибытием! – шумно приветствовал его боцман. – Откуда?

– С «Трех иерархов». Направляют кудато на юг.

– Сейчас много туда едет. Наши мичманы тоже…

– Кто? – нетерпеливо перебил Ушаков.

– Пустошкин, Веленбаков…

– Не знаешь, Лукич, где они остановились?

– Как не знаю?! У Большой Проспективной и Двенадцатой линии. Вон новый дом, крашенный под кирпич.

– Спасибо, брат!

Ушаков больше не расспрашивал, а Лукич не задерживал его: боцман отлично помнил, что мичман Ушаков не пьет, стало быть, какой с ним разговор.

Ушаков сразу нашел дом, о котором говорил Лукич. Он был обшит тесом, побелен и раскрашен. Издали и впрямь можно было подумать, что дом – из кирпича.

Федя вошел на крыльцо, постучал.

Открыла старуха.

– Здравствуйте, бабушка. У вас моряки остановились?

– Здеся, здеся, входите, – приветливо ответила старуха, пропуская Федю в сени. – Извольте, батюшка, вот сюда, – открыла она дверь.

Ушаков шагнул в комнату.

Первый, кого он увидел, был Паша Пустошкин. Паша без мундира стоял посреди комнаты, курил и чтото говорил, – Пустошкин любил побеседовать. Был он все такой же полный, высокий, румяный. За ним у стола, на котором стоял полуштоф и лежала закуска, сидел пучеглазый Нерон Веленбаков.

– Здравия желаю, господа мичманы! – весело приветствовал Ушаков, ставя чемодан в угол.

– Аа, Федя, дружок, здорово! – пробасил, вставая, бывший немного под хмельком Нерон.