– Как же это – на рогатину? Куда же ею колоть? В живот, что ли?

– В живот! – не выдержал, расхохотался Ушаков. – Посмотрел бы я, что от тебя осталось бы, кабы ты ударил медведя ратовищем8 в живот!

– А куда же бить?

– Известно куда: под левую лопатку! – оживился Ушаков.

– И что же медведь делает?

– Лезет вперед, на охотника. Топает вокруг него, старается достать, а охотник только держит рогатину, чтобы она упиралась в землю. Медведь кровью и изойдет.

– Но ведь он близко ж от тебя?

– Не очень далеко.

– Это ж страшно?

– А я про что и говорил!..

– Даа! – задумчиво протянул Веленбаков. – На такое не всякий решится…

– Ну, Павлуша, гаси свечу! Уходи, Нерон: спать пора! – прикрикнул Ушаков, поворачиваясь к стене.

Пустошкин дунул на свечу. По комнате разлились белесоватые сумерки петербургской ночи.

– Что и говорить, храбер ты у нас, Федя! Одно слово – ухо режь, кровь не капнет! – поднялся Веленбаков.

– Храберхрабер, а тараканов боится! – рассмеялся Голенкин. – Однажды както заполз к нам таракан, так Федя на стол чуть не влез!

– Э, не так было! – возмутился Ушаков.

– Это ничего! Говорят, Петр Великий тоже тараканов не переносил, а какой храбрец был! И главное – отменный моряк! Ну, спите: уже, наверное, четыре склянки пробило! – сказал, уходя, Веленбаков.

IV

После экзаменов возвращались из Адмиралтействколлегии гурьбой. Возбуждение еще не улеглось, говорили все вместе:

– Мне повезло – спросили то, что я хорошо знаю, – об исправлении румбов.

– А у меня – «Может ли корабль держаться в линии баталии, если повреждена фокмачта?»

– Ясно, не может! Ведь поворотитьто нельзя!

– Я так и ответил.

– А как этот черт кривой, Кривцов, гонял по морской практике! – вспомнил ктото. – «Что делать, ежели вдали от порта потерялись все мачты?»